Рощина Яна Михайловна

Модели протективного поведения россиян в условиях пандемии в 2020 году

2022 · CHAPTER · ru

Do non-cognitive skills matter for alcohol consumption? Evidence from Russia

2021 · PREPRINT · en

Economic and sociological research that touches upon the determinants of alcohol consumption is mostly centered on the traditional factors of human capital (e.g., education). While much attention is given to education as a valid instrument to reduce alcohol misuse, less is given to the impact of non-cognitive skills. Data are collected from a nationally representative Russian panel survey, 2016–2018. We estimate a random-effects probit model for the probability of abstinence and a random-effects tobit model with a Heckman correction for the volume of alcohol consumption. Non-cognitive skills are consistent predictors of drinking in Russia. In both genders, conscientiousness and extraversion have strong connections to the probability and the volume of alcohol consumption, while openness to experience and neuroticism only affect the volume. The estimates for education differ substantially when the Big Five variables are excluded from the model, which suggests that a major part of the effect of education on alcohol consumption patterns may be mediated through non-cognitive skills. Although educational interventions are often seen as a method of solving excessive drinking problems, introducing personality traits into the analysis raises the question of the effectiveness of such interventions.

Decline in alcohol consumption in Russia: Collectivity or polarisation?

2021 · ARTICLE · en

Introduction and Aims: Sales and survey data have shown a decline in alcohol consumption in Russia since 2007. This study examines whether this decline is consistent across lighter and heavier drinkers in line with the theory of the collectivity of drinking cultures. Design and Methods: Data was collected through annual nationally representative surveys conducted between 2006 and 2018 of 33,109 individuals aged 18–85. We estimated generalized linear regression with Gamma distribution and used log alcohol volume consumed during the previous 30 days as the dependent variable for five percentile groups: heavy drinkers (95th), near heavy drinkers (90th), moderate drinkers (80th), light drinkers (60th for men and 70th for women) and non-drinkers. Dummy variables for years, percentile groups and their interactions were used as independent variables. The controls were age, education, income, body weight, marital status, household demographic structure, residence, ethnicity and regional climate. Results: Reductions in alcohol consumption were observed in all percentiles, but the scale of change was proportionally smaller among heavier drinkers than among lighter drinkers. However, consumption fell by a smaller amount among lighter drinkers than among heavier drinkers. Results of the regression analysis fit with the descriptive statistics. Interactions between the time period and the percentile groups were significant after 2010. Trends were similar for both genders. Discussion and Conclusions: Downward trends across percentiles were in the same direction but the magnitude of change varied. Obtained evidence fails to support a polarization and points towards soft collectivity hypothesis in the reduction in drinking in Russia.

Можем ли мы объяснить различия в моделях потребления алкоголя: обзор теоретических подходов

2021 · ARTICLE · ru

Алкоголь является важной частью культуры многих народов, и модели его потребления различаются тем, как именно люди пьют, то есть какие напитки и в каких обстоятельствах употребляют, какие придают им смыслы и т. д. Эти аспекты обычно изучаются с точки зрения социологии, культурологии, антропологии, истории. Цель данной статьи — классифицировать публикации, посвящённые различиям в моделях потребления алкоголя, на основании доминирующей идеи. В первую очередь нужно обратить внимание на критерии выделения следующих паттернов: количественный (в зависимости от объёма и частоты потребления) и качественный (в зависимости от выбираемых напитков, обстоятельств, мотивов использования). Первый из них позволяет выделить такие часто используемые модели, как эпизодическое употребление алкоголя в больших количествах, злоупотребление, спорадический, постоянный лёгкий и интенсивный типы. В рамках второго чаще всего выделяют северный (основанный на водке), южный (базирующийся на вине) и центральноевропейский (предпочитающий пиво) типы. Акцент на мотивах потребления даёт возможность обнаружить четыре модели: усиление, совладание, конформизм и общность. Однако исследователи, как правило, хотят понять, чем объясняются различия в выборе паттерна потребления. Во второй части статьи мы обращаемся к систематизации таких объяснений на основе культурного, исторического и структурного подхода. В последней части статьи мы показали, что выделенные нами подходы позволяют объяснять особенности моделей потребления алкоголя в России и их изменение в течение последних двух десятилетий. Можно сделать вывод, что наиболее плодотворным является комплексное применение рассмотренных нами подходов — выделение паттернов на основе разнообразных критериев, объяснение их выбора как культурно-историческими факторами, так и с точки зрения различий между социальными группами, смыслами и мотивами потребления.

Поведение россиян в условиях развития цифрового общества

2021 · CHAPTER · ru

Представленная статья посвящена анализу поведения россиян в условиях стремительного развития цифровых технологий в последнее десятилетие. К 2019 г. уровень владения различными цифровыми устройствами (стационарными компьютерами, ноутбуками, мобильными телефонами) заметно вырос по сравнению с концом 2000‑х годов. Наибольшую популярность среди россиян приобрели смартфоны. Доля владельцев смартфонов увеличилась с 6,4% в 2012 г. до 62,7% в 2019 г. Несмотря на это, около 26% россиян в 2019 г. не использовали никакие другие устройства, кроме кнопочного мобильного телефона. Особенно высок этот показатель был среди пожилых людей (64,1%). В 2019 г. лица младше 40 лет в среднем проводили перед экранами цифровых устройств от трех до четырех часов в день. Для старших возрастов этот показатель составлял 2–2,5 часа. Чем больше времени люди проводили перед экранами своих устройств, тем с большей вероятностью они испытывали утомление или беспокойство. Аудитория сети Интернет увеличилась с 10,3% в 2003 г. до 72,0% в 2019 г. среди населения в целом и с 22,4 до 97,8% среди молодежи. При этом неравенство в доступе к сети, обусловленное возрастом, уровнем образования и местом жительства, сохранилось. В наименьшей степени Интернет оказался доступен пожилым жителям села. По сравнению с 2009 г., в 2019 г. Интернет чаще использовался для поиска развлечений, общения, получения информации или совершения покупок; реже – для работы и учебы. В 2019 г. 79,3% всех пользователей сети Интернет посещали те или иные социальные сети онлайн. Доля пользователей, ежедневно посещавших социальные сети, выросла с 62,1% в 2016 г. до 71,3% в 2019 г. среди населения в целом и с 81,9 до 88,0% среди молодежи. Самой востребованной функцией социальных сетей в 2019 г. оставался обмен личными сообщениями (регулярно обменивались такими сообщениями 89% пользователей). Социальные сети воспринимались, прежде всего, как способ обмена информацией, способ отвлечься от повседневных проблем или получить поддержку. Высокая степень интенсивности онлайн‑общения в социальных сетях не коррелировала со снижением социальной активности офлайн.

Миллениалы и их родители: сравнение субъективных социальных статусов

2021 · CHAPTER · ru

Determinants of COVID-19 vaccine hesitancy and resistance in Russia

2021 · PREPRINT · en

Vaccination is the main tool available to handle the COVID-19 pandemic globally. Though no vaccine is proven to be 100% effective, vaccination secures against getting seriously ill and dying from the disease. Russia announced the development of its first domestic vaccine back in August 2020 and launched the nationwide immunization campaign at the beginning of 2021. Despite these achievements, as for mid-October 2021, only 36% of the population got at least one shot of the vaccine. Massive vaccination hesitancy and refusal pose a great threat to public health and postpone social and economic recovery. Using nationally representative data from the general adult population of Russia, this study explores the scope of vaccination hesitancy and refusal as well as the determinants of vaccination attitudes. The results suggest that only 45% of Russian population demonstrated positive attitudes towards COVID-19 vaccination prior the launch of nationwide vaccination. We analyze a wide array of demographic, socio-economic, and health-related factors in relation to vaccination intentions. We also explore the deep-rooted causes of vaccination reluctance by looking at personality traits, religiosity, and trust. The obtained results are vital for designing policy measures to promote vaccination as a “fourth wave” of COVID-19 in Russia is currently progressing

The Decline in Alcohol Consumption in Russia from 2006 to 2017: Do Birth Cohorts Matter?

2020 · ARTICLE · en

Aim: Previous studies on youth drinking showed opposite trends for high-income and low-income countries. In Russia, a recent decline was observed in the prevalence of alcohol use, particularly among younger cohorts. This study aims at disentangling age and birth cohort effects to better understand the dynamics of abstinence and the volume of alcohol consumption. Methods: Data were collected from annual nationally representative panel surveys from 2006 to 2017. Data included 34,514 individuals aged 14–80. We estimated mixed-effects binary-choice models for percentage of abstainers and mixed-effects linear models with Heckman correction for alcohol volume. Integer variables of age and age-squared were used. Period was defined with a dummy variable using 2012 as the dividing line associated with a new Russian alcohol policy. Birth cohorts were defined as 13 groups from 1930–1939 to 2000–2003. Controls were per capita income, education, marital status, composition of households, body weight, ethnicity, residence type, regional per capita income and regional climate. Results: In both genders, percentage of abstainers increased and drinking volumes declined. Age for both genders showed u-shaped trend for abstinence and inverse u-shaped trend for alcohol volume. Controlling for age effects, cohorts born after 1990 demonstrated the strongest increase in abstinence for both genders and the strongest decrease in alcohol volume for males. The period of 2012–2017 had the effect of increasing the abstinence and decreasing the alcohol volume. Conclusion: Downward trend in alcohol consumption in Russia is partially attributable to increased abstinence and reduced alcohol volume among younger cohorts.

Мотивация труда в России (по данным РМЭЗ НИУ ВШЭ 2006–2018 гг.)

2020 · CHAPTER · ru

Представленная статья посвящена анализу мотивации труда россиян. В работе использованы взвешенные данные мониторинга РМЭЗ НИУ ВШЭ за 2006, 2009 и 2018 гг., репрезентативные для всего населения Российской Федерации. Выборка включает 25 101 респондента в возрасте от 16 до 75 лет независимо от текущего статуса занятости (т. е. в выборку были включены как занятые, так и неработающие, неработающие и не ищущие работу респонденты). Для выявления наборов доминирующих мотивов труда и групп респондентов, ориентированных на тот или иной набор мотивов, был использован факторный и кластерный анализ. Данные РМЭЗ НИУ ВШЭ свидетельствуют о том, что с 2006 по 2018 г. относительная важность различных мотивов труда практически не изменилась. На первом месте находился размер заработной платы, на втором – гарантированная занятость, далее шли удобный график работы, хорошие отношения в коллективе и условия труда. За рассматриваемый период для респондентов стали более важны гарантированная занятость, соответствие работы склонностям, хорошая репутация предприятия, хорошее социальное обеспечение и удобное расположение. Проведенный анализ позволил выделить среди респондентов группу, в большей степени ориентированную на условия труда, и группу, ориентированную на саморазвитие. Ориентация на условия труда более характерна для респондентов с законченным средним образованием, состоящих в браке, имеющих ребенка младше 18 лет; ориентация на саморазвитие – для людей с высшим образованием, не состоящих в браке и не имеющих детей. Явная взаимосвязь прослеживается между силой мотивации к саморазвитию и более высоким и активным статусом занятости (должность, высокая квалификация, высшее образование, официальная работа, наличие вторичной занятости), а также между ориентацией на саморазвитие и степенью удовлетворенности своей работой и условиями труда.

Young cohorts of Russians drink less: age–period–cohort modelling of alcohol use prevalence 1994–2016

2019 · ARTICLE · en

Background and aims. Young Russians have been drinking less alcohol, and fewer strong spirits in particular, in recent years. This study aimed to disentangle age, period and birth cohort effects for the first time in Russia to improve our understanding of these trends. Design. Age, period and cohort analysis of annual nationally representative repeated cross-sectional surveys [Russian Longitudinal Monitoring Survey – Higher School of Economics (RLMS-HSE)] using separate logistic models for each gender. Setting. Russia 1994–2016. Participants. A total of 195234 respondents aged 14 – 85 years. Measurements. Age (14 groups: 14-17 to 76+ years), period (21 years: 1994–2016) and birth cohorts (17 groups: 1920 –24 to 2000–02). Outcome measures were 30-day overall and beverage-specific alcohol use prevalence accounting for vodka, moonshine, beer and wine. Controls were per capita income, education, marital status, ethnicity, residence type and regional climate. Findings. Controlling for age and period effects, the most recent cohorts had lower rates of participation than older cohorts. Findings were valid for females born in 1995–2002 (P= 0.000) and males born in 1990–94 (P= 0.002) and 1995 –2002 (P= 0.000). The period effects were strong in 1994–2003 due to intensive substitution of beer in place of vodka. Period effects were also important in determining a decline of prevalence in 2008–15 due to restrictive alcohol policy. Age effects showed an inverse U-shaped trend in both genders, except for moonshine and wine. Overall, drinking profiles were beverage-specific. Models indicated diverse beverage-specific effects of income, ethnicity, education, marital status and residence on the prevalence of alcohol use. Conclusion. The recent downward trend in alcohol use in Russia appears to be attributable to reduced participation rates among younger cohorts born after 1990.