Ярская-Смирнова Елена Ростиславовна

Формирование представлений об инвалидности в советском кинематографе 1920-х–1940-х гг.

2009 · CHAPTER · ru

Инвалидность в любом арт-продукте выступает как символ или метафора. Даже, если персонаж книги или фильма имеет своего прототипа в реальной жизни, – в сюжете литературного произведения или фильма, на плакате или в прессе этот образ используется, чтобы сделать сообщение более убедительном, чтобы направить его восприятие в определенное русло. В зависимости от жанра образы инвалидов, а вернее, означаемое ими, несколько варьируется, при этом, некоторые клише воспроизводятся в практически неизменном виде в кинематографе разных исторических периодов. В качестве эмпирического материала нашего анализа выступают документальные фильмы, кинохроники, агитмассовые ленты, а также художественные фильмы и плакаты. Мы будем делать краткие ремарки о политике инвалидности как контексте формирования тех смыслов, какими наделяется инвалидность в советской культуре, в том числе визуальной. Эти разделенные всеми смыслы создавали условия и для производства соответствующих культурных продуктов, и для их более или менее адекватного потребления миллионами советских граждан разных возрастов, видов занятости, регионов проживания, личных пристрастий. Выработка универсальных кодов культуры была инструментом созидания единой общности, известной как советский народ, а также соответствующих социальных норм, ценностей, предпочтений и ограничений. С одной стороны, эти коды являлись результатом определенной политической стратегии, а с другой, – подпитывали и вдохновляли определенные социальные реформы, направленные на решение социальных проблем в том виде, каком это представлялось возможным и допустимым, или пробуждали страхи и ограничительные действия властей к «проблемным» социальным группам и разным формам проявления их коллективной идентичности.

The Rhetoric and Practice of Modernisation: Soviet Social Policy, 1917-1930s

2009 · CHAPTER · en

Free education, public heath care and social benefits that had been a fact of life for decades in the Soviet Union have now become an object of deep nostalgia for many people, especially the elderly. Social services enveloped Soviet society, controlling the activity and thoughts of people for more than 70 years. The state and its various agents carried out this double-faced task of care and control at all levels of social life, moving gradually from tough and selective schemes of social security and insurance to the “bright future” of a communist welfare state. The development of Soviet social policy followed the ideological formulae common in many industrial countries during the modernisation period. Our aim in this study was to use the forms taken by everyday life and the modern subject in the Soviet Union as a way to call into question our own certainty about how these phenomena work. Social care and social control practices were carried out by different professional and quasi-professional assistants—educators in youth and children’s cultural centres and clubs, activists in women’s organisations and trade unions, teachers at schools and educators in kindergartens and orphanages, nurses and visiting nurses at polyclinics, and officials of domestic affairs departments. The population viewed the government and its agents as the source of both well-being and trouble. This article focuses on social policy during the first decades of the “Republic of Labour” when the ideology of care and control was established in accordance with the demands of industrial growth, formulating particular definitions of normality and deviance. In this quest for normality, classifications of worthy and unworthy behaviour and activities were established, and the rhetoric distinguishing “us” and “them” intensified. We show how egalitarian social and democratic principles existed alongside conservative stratification guidelines without contradiction, and how the rhetoric of social care varied dramatically from its practical implementation.

Взгляды и образы: методология, анализ, практика

2009 · CHAPTER · ru

Первые попытки применения визуальных методов исследования в социологии и антропологии были связаны с попытками остановить время, зафиксировать в памяти увиденное, сохранить эфемерное и исчезающее. Классический антрополог, используя визуальные средства, занимался изучением удаленных в пространстве и времени народов, культуры, образа жизни различных сообществ. Эта важнейшая задача остается на повестке дня и до сих пор: визуальная антропология, развивающаяся в настоящее время в рамках отечественной этнографической традиции, ставит своей задачей изучение аудиовизуального наследия мировой и отечественной этнографии, фиксацию современной жизни народов, исследование визуальных форм культур и создание аудиовизуальных архивов. Но область современной визуальной антропологии расширяется, сегодня это, с одной стороны, интерпретация визуальных артефактов как культурных феноменов, анализ контекстов их производства и использования, а с другой стороны, изучение социальной жизни с применением визуальных методов. Визуальные методы и источники играют все более значительную роль в науке, образовании, социальной практике. Они прокладывают новые маршруты к пониманию прошлого, постоянно меняющихся в истории определений социальных отношений, способов конструирования и решения социальных проблем. Эта книга продолжает издательскую инициативу Центра социальной политики и гендерных исследований по визуальному анализу и представляет собой один из трех выпусков, подготовленных в рамках проекта Визуальные репрезентации социальной реальности: идеология и повседневность» при поддержке фонда Джона Д. и Кэтрин Т. Макартуров в 2008-2009 годах.

«Город затейный…» Калейдоскопическое жизненное пространство

2009 · CHAPTER · ru

Исследователям разных поколений город представлялся эпицентром современности, местом, наполненным историями жизней людей, средоточием социальных коммуникаций, где перемешивается публичное и интимное, а время подчиняется единому ритму высокоскоростных публичных режимов – транспортных, индустриальных, информационных. Городская антропология изучает эти многообразные смыслы и практики, социальную организацию небольших городских сообществ и более крупных институциальных властных структур, различные виды социальных связей и формы городской социальной жизни в культурных и исторических контекстах, социальные проблемы, связанные с преступностью, социальными беспорядками, неравенством, бездомностью. Городская визуальная антропология – это шаг в лабиринт живой калейдоскопической текстуры социальных практик с обманчиво знакомыми и постоянно меняющимися стилями, возможностями и границами, их образами, бросающимися в глаза и скрытыми в структуре потребления, в статусной иерархии городского пространства. «Городские карты памяти» представляют читателю возможность исторических экскурсов и когнитивную реконструкцию повседневного опыта в исследованиях символической организации городского пространства, способов восприятия и освоения людьми городских контекстов, очертаний городов, меняющихся под влиянием политики, с использованием методологии картирования городской среды, анализа репрезентаций в массовой культуре и дискурсов о городских путешествиях.

«Кидалт вы или обыкновенный человек?» Виртуальное производство стиля

2009 · CHAPTER · ru

Американский антрополог Маргарет Мид обосновывает типологию культур в зависимости от способа преемственности поколений – постфигурацией она называет культуру, где эта связь очень тесная, дети учатся у своих предков и, взрослея, полностью повторяют их жизненный путь; в кофигуративной культуре и дети, и взрослые учатся у сверстников, а в префигуративной – взрослые учатся у своих потомков. Скорость и содержательные характеристики взросления в большинстве стран мира за последние 150 лет изменились существенным образом. Серьезной и быстрой модификации подверглось как само детство, так и стадии, этапы жизни человека, и способы культурной преемственности. И если неизбежность межпоколенческой связи была основным постулатом советского детства, наряду с приоритетом трудового воспитания и авторитетом взрослых, то к позднесоветскому периоду эти смысловые коды утратили свою былую силу. Наступила стадия кофигуративной культуры, и новые поколения уже не ориентировались в своем жизненном выборе на старших. Это было связано с ростом общества потребления, распространения городских культурных стилей, способствовавших расшатыванию матрицы устойчивых символов и их смыслов. За последние два десятка лет установки россиян вообще очень быстро и резко трансформировались, в том числе, и относительно детства. По мнению большей части россиян, «детство» заканчивается на рубеже в 15-16 лет, после чего начинается «взрослая жизнь», но вот желание побыстрее вырасти сегодня стало не доминирующим, как в начале девяностых, а подчиненным чувством; на первое место вышло переживание детского счастья. Так что же получается – растет продолжительность детства, или иными словами, снижается психологический возраст современного человека? Происходит это, по-видимому, в определенных условиях, и далеко не у всех. Наш вопрос в этой статье как раз и состоит в том, что же считается взрослыми качествами, а что – детскими, кто дает эти определения и почему. В попытке ответить на него мы решили проанализировать дискурсы и визуальные средства, производящие и видоизменяющие идеи «детскости» и «ребячливой взрослости».

Методы прикладных социальных исследований

2009 · BOOK · ru

В книге представлены методы прикладных исследований, применяющихся в анализе социальной политики, изучении организаций, социальных проблем, в практике социальной работы. Обсуждаются особенности применения и техника различных исследовательских методов, стратегия кейс стади, вопросы оформления отчета по результатам исследования. Учебное пособие может быть использовано студентами социально-экономических и междисциплинарных специальностей.

Explanations of Female Terrorism. Discourses about Chechen Terrorists in the Russian Mass Media: “Easy Girls”, “Coarse Women” or Fighters?

2009 · CHAPTER · en

Terrorism is a complicated phenomenon, which manifests itself differently in various socio-cultural, economic and political contexts. It is generally characterized as an illegitimate use, or threat of use, of violence against individuals, vital infrastructure in society, or buildings which is intended to achieve sociopolitical goals through fear and destruction involving expected and or unexpected consequences. Our article will focus on female terrorism and the way it is framed in the Russian context. Moreover, we will review some ways of explaining women’s participation in Russian pre-revolutionary terrorism and in modern terrorist practices in post-Soviet Russia. We will discuss not only conclusions drawn by academics in their scholarly works, but also the paradoxes of public opinion and “common sense” that translate into judiciary practice and mass culture.

Multiplicity and Discontinuity in the Soviet Welfare History (1940-1980)

2009 · CHAPTER · en

The Soviet history corresponds in many respects to the global modernization processes, but it has the unique features of the Soviet society and ideology, that in a special way determined Soviet social policy. It is, characterized by the increasing state intervention into private sphere, the official control and family support, as well as the constant extension of incentives, the rising number of welfare recipients and the tendency towards a prevalence of social guarantees. It should be noted that there is a terminological problem in the discussion on about Soviet social policy: as it seems, the term ‘social policy’ was not used in Soviet historiography (as well as in other social sciences) until the 1960s. Thus, the discussion on about social problems was automatically moved to the question of ‘single difficulties’. Analyzing their evolution and dynamics as well as the ways of their solution became possible only within the context of criticism of western lifestyle and capitalist state policy. Among the most frequent notions close to the examined discursive field are care (zabota), work organization (organizaciya raboty), experience in work with delinquents, orphans, women and invalids (opyt raboty), state control (gosudarstvennij kontro) and popular control (narodnij control). Occasional publications using the term ‘social policy’ appeared since the end of 1970s, but only from the 1980’s on, the level of interest in those issues became extremely high. , Tthe term became more and more frequent within the context of description (quite often the laudatory one) and within the official announcements in respect of the improvement of well-being, the rapprochement of villages and towns and development of socialist living. The research on Soviet welfare 1945 – 1989 leads us, on the one hand to continuities reaching backwards to the prewar period, and to changes in social policy during the periods of Stalinism, ‘the thaw’ and ‘stagnation’, on the other hand. At the same time, the analysis highlights not mainly the evidence of horrors, but numerous antagonisms, lacunas and mechanisms that helped people to achieve a kind of inner freedom, to adjust numerous rules and regulations and to gain a certain level of social integration.

Visual Sources in Teaching History and Gender in Social Work

2009 · CHAPTER · en

Visual sources play a growing role in historical studies as well as in teaching as they offer new routes to understanding the past. The ways to construct and define social problems as well as approaches to solving them varied in different periods of history. To do so, it is important to challenge an ideological base of such concepts that often are taken-for-granted, to learn how to consider images as a means to conceive the world, as an important form of social knowledge. What are the differences on men’s and women’s labor in care work? How these distinctions were represented in certain sources and for which purposes? Photographs and episodes from the films, posters and cartoons depicting various images of men and women in the roles of parents, tutors, social care workers, nurses can be used not just as illustrations or representations but also as an important element of a studied context – as important as official documents or personal narratives. The aim of this lecture is to contribute to social work training by providing an overview of experiences, theories and methodologies on the visual, by collecting and building knowledge based on visual material and demonstrating its relevance to the study of human behavior, social networks and welfare policies.

И вот – новый антропологический поворот

2009 · CHAPTER · ru